Abuse

[ruslankuznetsov]

У этого емкого слова в английском языке есть несколько значений: надругательство, плохое обращение, злоупотребление, использование, порча, совращение. Всем этим занималась религия в отношении меня на протяжении 28 лет. За исключением последнего, может быть.

В любом цивилизованном обществе за такие дела дают тюремные сроки, часто серьезные. К примеру, за порчу чужого имущества — в России это статья 167 — можно получить два года тюрьмы. Два года! Двадцать четыре месяца, изо дня в день, кто-то будет просыпаться на нарах только потому, что поломал, порвал или сжег какие-то принадлежащие мне вещи или предметы. Которые можно купить еще раз. Которые, в конце концов, рано или поздно все равно портятся.

Но как быть с порчей моего разума, моей вечной души, моего навсегда ушедшего детства и юности? Кто за это будет отвечать? Какие тут могут быть сроки?

Ведь мне с самых малых лет вкатывали в мозги ложь — дома, в школе, в церкви. Советская газета «Правда» врала в каждом своем выпуске. Телевизор врал. Правительство врало. Пресвитер церкви врал. Врали практически все взрослые вокруг меня. Вранье так пропитало мою жизнь, что я врал даже сам себе. И при этом верил своей лжи. Я вырос изуродованный враньем, не зная, что являюсь уродом. Потому что вокруг меня были точно такие же уроды.

Мое воспитание, как личности, проходило в диких условиях насквозь прогнивших коммунизма и баптизма. Без моего ведома и разрешения меня ухватили две эти силы и лепили из моей души того раба, который им был нужен. Я пересказывал рассказы о Ленине и заучивал золотые стихи из Библии, выступал в Доме Пионеров и посещал воскресную школу, пел в детских хорах об Октябрьской революции и о чудном Божьем чертоге.

Обе стороны с одинаковой прытью учили меня жить, советуя и рекомендуя, разрешая и запрещая все, что там и там считалось уместным. Десятилетним ребенком я лавировал между двумя станами прямо на линии фронта, успевая вовремя снять пионерский галстук в коридоре церкви и ухитряясь не говорить по инерции «аминь» в конце стихотворения Пушкина в классе. Я каждый день проводил несколько часов среди неверующих детей и взрослых, но не мог с ними пойти в кино на «Дети капитана Гранта». Мне запрещали слушать светскую музыку, притом, что я на протяжении восьми лет пять дней в неделю посещал музыкальную школу.

В церкви меня учили креационизму, в школе — эволюции. И там, и там имелись свои неоспоримые факты и доказательства, как исторические, так и научные. Я беспомощно метался между двух теорий, пока однажды, скучая в церкви во время очередной проповеди, не изобрел свой, третий вариант. Только потом, став постарше, я узнал, что так гениально созданная мною концепция уже существует, и называется она «Теория Ламарка».

А еще мне приходилось иметь два комплекта друзей — школьных и церковных, которые между собой даже не были знакомы. А потом появился третий комплект, из другой, автономной церкви.

При этом и та, и другая сторона пыталась оградить меня от соперника. Одна утверждала, что скучные, серые баптисты являются распространителями религиозного опиума и образцами поповского пережитка. Другая же доказывала, что злые советские коммунисты — это мирская кодла гордецов, идущих прямиком в пылающий ад.

Сегодня, оглядываясь назад, я удивляюсь недалекости и безжалостности представителей этих сторон — взрослых людей, регулярно и невозмутимо ставивших меня, маленького стеснительного мальчика, один на один перед труднейшим выбором. Так, если бы я не вступил в пионеры, то стал бы изгоем в классе (хуже может быть только самоубийство, особенно когда речь идет об изгое в детском коллективе). А если бы вступил, то попал бы в такую же ситуацию в церкви, причем, не только я сам, но и вся наша семья.

Я, понятное дело, вступил. Но «понарошку». «Когда все будут читать присягу и произнесут «я клянусь», ты ничего не говори, не клянись», — напутствовала меня мама. Мол, ты как бы и пионер, но и нет. Ибо баптист. И я молчал, где было нужно. И снимал галстук, отойдя несколько шагов от школы (хотя должен был носить всегда, если одет в школьную форму). А когда меня в церкви спрашивали вступил ли я в пионеры, я мямлил в ответ что-то непонятное и уводил разговор от темы. И страдал.

Потому что был вынужден постоянно хитрить, привирать и отмалчиваться. Потому что не мог и не хотел вслух признаваться, что я верующий в Бога — моих старших братьев били и чморили всей школой именно за это признание, в том числе и по наводке учителей. Поэтому, когда весь наш класс в субботу шел в кино, я «уезжал к бабушке». Если же в воскресенье по телевизору показали «Четыре танкиста и собаку» или «Приключения Шурика», и в понедельник в классе только об этом и галдели, то у нас «ломался/продавался/на время отдавался соседке» телевизор.

Взрослым дядям и тетям по обе стороны баррикад вряд ли приходило в голову, с какими трудностями сталкиваемся мы, их дети. Наш мирок не затрагивали надзвездные проблемы взрослых, но зато земные последствия этих проблем трепали нас совсем не по-детски. И калечили.

Сегодня модно тыкать пальцами в католиков-педофилов, цинично испаскудивших нежную психику мальчиков и девочек. Но ведь психика страдает не только от развратных действий изголодавшегося мужика — ее могут покоробить и некоторые другие события. Презрение одноклассников, например. (Мои друзья из консервативных церквей могли бы много об этом рассказать).

На психику воздействовали и постоянные нелепые запреты и ограничения, накладываемые фанатичными вождями обеих сторон. К примеру, в церкви были запрещены любые «официальные» спортивные занятия или соревнования, в школе же от спортивных способностей зависел авторитет каждого мальчика и его место в классной иерархии. И наоборот: многие дети искренне верили в Бога и дружили только с детьми из их церкви, что вызывало насмешки, неприязнь и отторжение целого пласта взрослых и детей в светском обществе.

Мы, сыновья и дочери больной, разлагающейся с самого ее рождения страны, были покалечены войной советских людей с Разумом не хуже, чем юные католические воспитанники их похотливыми пастырями. Мы так же молча принимали все, что нам навязывали взрослые и терпели все, что за этим следовало. Мы думали вопреки внутренним ощущениям и действовали вразрез со своей совестью. Нас «употребляли» обе стороны так, как им было нужно и настолько, насколько хватало у них ума, а у нас способностей.

А потом мы выросли. И те из нас, кто, набравшись смелости и благоразумия, раз и навсегда покинули ставшие родными тюремные стены, поняли, что ни коммунизм, ни баптизм, ни другой какой фальшивый по своей сути «изм» никогда не имел право на существование и никогда не должен был управлять нашими жизнями и портить наше самое дорогое «имущество» — мозги и души. Поздновато, правда, поняли.

Так что пусть мое прошлое уже не вернуть, пусть шрамы в моей голове и в моем сердце останутся до конца моей жизни. Есть зато невостребованная и неистраченная энергия, собиравшаяся все эти рабские годы где-то глубоко в самом центре меня. Последние пять лет она превращается в лютую ненависть к любому, даже малейшему, проявлению какой угодно религии — коммунистической ли, христианской ли — и вот-вот достигнет своей критической массы, а затем, с позволения Всевышнего, выльется на просторы. Интернета, для начала.